* * *
Мы не от старости умрем —
от старых ран умрем.
Так разливай по кружкам ром,
трофейный рыжий ром!

В нем горечь, хмель и аромат
заморской стороны.
Его принес сюда солдат,
вернувшийся с войны.

Он видел столько городов!
Старинных городов!
Он рассказать о них готов.
И даже спеть готов.

Так почему же он молчит?..
Четвертый час молчит.
То пальцем по столу стучит,
то сапогом стучит.

А у него желанье есть.
Оно понятно вам?
Он хочет знать, что было здесь,
когда мы были там...


ПЕРЕД АТАКОЙ

Когда на смерть идут — поют,
а перед этим
можно плакать.
Ведь самый страшный час в бою —
час ожидания атаки.
Снег минами изрыт вокруг
и почернел от пыли минной.
Разрыв.
И умирает друг.
И значит, смерть проходит мимо.
Сейчас настанет мой черед.
За мной одним
идет охота.
Будь проклят
сорок первый год
и вмерзшая в снега пехота.
Мне кажется, что я магнит,
что я притягиваю мины.
Разрыв.
И лейтенант хрипит.
И смерть опять проходит мимо.
Но мы уже
не в силах ждать.
И нас ведет через траншеи
окоченевшая вражда,
штыком дырявящая шеи.
Был бой коротким.
А потом
глушили водку ледяную,
и выковыривал ножом
из-под ногтей
я кровь чужую.


МОЕ ПОКОЛЕНИЕ

Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б
не жалели.
Мы пред нашим комбатом,
как пред господом богом, чисты.
На живых порыжели от крови шинели,
на могилах у мертвых расцвели голубые
цветы.

Расцвели и опали... Проходит четвертая
осень.
Наши матери плачут, и ровесницы молча
грустят.
Мы не знали любви, не изведали счастья
ремесел,
нам досталась на долю нелегкая участь
солдат.

У погодков моих ни стихов, ни любви,
ни покоя —
только сила и зависть. А когда возвратимся
с войны,
все долюбим сполна и напишем, ровесник,
такое,
что отцами-солдатами будут гордиться сыны.

Ну, а кто не вернется? Кому долюбить
не придется?
Ну, а кто в сорок первом первою пулей
сражен?
Зарыдает ровесница, мать на пороге
забьется, —
у погодков моих ни стихов, ни покоя,
ни жен.

Кто вернется — долюбит? Нет! Сердца
на это не хватит,
и не надо погибшим, чтоб живые любили
за них.
Нет мужчины в семье — нет детей, нет
хозяина в хате.
Разве горю такому помогут рыданья
живых?

Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б
не жалели.
Кто в атаку ходил, кто делился последним
куском,
тот поймет эту правду, — она к нам в окопы
и щели
приходила поспорить ворчливым,
охрипшим баском.

Пусть живые запомнят и пусть поколения
знают
эту взятую с боем суровую правду солдат.
И твои костыли, и смертельная рана
сквозная,
и могилы над Волгой, где тысячи юных
лежат, —
это наша судьба, это с ней мы ругались
и пели,
подымались в атаку и рвали над Бугом
мосты.

...Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б
не жалели.
Мы пред нашей Россией и в трудное время
чисты.

А когда мы вернемся, — а мы возвратимся
с победой,
все, как черти, упрямы, как люди, живучи
и злы,—
пусть нам пива наварят и мяса нажарят
к обеду,
чтоб на ножках дубовых повсюду ломились
столы.

Мы поклонимся в ноги родным
исстрадавшимся людям,
матерей расцелуем и подруг, что дождались,
любя.
Вот когда мы вернемся и победу штыками
добудем —
все долюбим, ровесник, и ремесла найдем
для себя.